Слова и дела

Когда Пушкин обронил в Вечность: "слова поэта - суть его дела", мне кажется, он менее всего думал о моральной стороне дела и об ответственности поэта перед обществом, скорее всего тут выражена мысль о неразделимости сутей. Всё дело в том, что Пушкин и его поэзия неразделимы, в точности также и у Блока, и у Есенина, и у Маяковского, и у Мандельштама. А вот у поэтов-декламаторов (Евтушенко) и у философов - учителей человечества (Руссо) слова и дела вполне разделимы. Более того, они полностью разделимы, они существуют в соответствии с законами демократии по принципу разделения властей. Чувство живет само себе, а рассудок сам по себе. Чувство и рассудок вступают в договорные отношения.



Жан-Жак Руссо и мадам де Уорренс


Я отлично представляю себе артистическую декламацию Евг. Евтушенко - рубленые фразы, рифмы на выдохе, эффектные окончания, потрясающая концовка. Точка. Поклон. Аплодисменты.


Мне кажется -
я мальчик в Белостоке.
Кровь льется, растекаясь по полам.
Бесчинствуют вожди трактирной стойки
и пахнут водкой с луком пополам.
Я, сапогом отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот:
"Бей жидов, спасай Россию!"-
насилует лабазник мать мою.
О, русский мой народ! -
Я знаю -
ты
По сущности интернационален.
Но часто те, чьи руки нечисты,
твоим чистейшим именем бряцали.
Я знаю доброту твоей земли.
Как подло,
что, и жилочкой не дрогнув,
антисемиты пышно нарекли
себя "Союзом русского народа"!
Мне кажется -
я - это Анна Франк,
прозрачная,
как веточка в апреле.
И я люблю.
И мне не надо фраз.
Мне надо,
чтоб друг в друга мы смотрели.
..................Иди ко мне.
Дай мне скорее губы.
Ломают дверь?
Нет - это ледоход...
Над Бабьим Яром шелест диких трав.
Деревья смотрят грозно,
по-судейски.
Все молча здесь кричит,
и, шапку сняв,
я чувствую,
как медленно седею.
И сам я,
как сплошной беззвучный крик,
над тысячами тысяч погребенных.
Я -
каждый здесь расстрелянный старик.
Я -
каждый здесь расстрелянный ребенок.
Ничто во мне
про это не забудет!
"Интернационал"
пусть прогремит,
когда навеки похоронен будет
последний на земле антисемит.
Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
я всем антисемитам,
как еврей,
и потому -
я настоящий русский!

Когда зал слушает Евтушенко, практически любое его стихотворение, в сознании слушателей возникает образ практически безгреховного, чистого, пламенного, ангельского существа, омытого в божественном огне поэзии, он роняет в души искры, воспламеняет их, как факир, но это чувство мгновенно исчезает, как только люди выходят из зала и окунаются в холодный океан обыденности, а разгоряченный и постепенно остывающий поэт-циркач уносится в синюю темную даль на "Волге".

Точно тоже и у Руссо. Какие высоконравственные слова о воспитании, об обществе, об образовании!.. Тем не менее всех своих пятерых детей он отдаёт в приют, а сам себе находит приют у герцога Люксембургского, владельца замка Монморанси, предоставившего ему павильон в своем парке. Здесь Руссо провел четыре года и написал "Новую Элоизу" и "Эмиля", он читал их своим любезным хозяевам, и в то же время оскорблял их подозрениями, что они не искренно к нему расположены, заявлениями о том, что он ненавидит их титул и высокое общественное положение.

Впрочем, чёрт его знает, может быть и такие нужны? Руссо, например, в громадной степени оказал влияние на всю европейскую культуру (про наших Толстого и Достоевского вообще умолчу!), а Евтушенко издал "Строфы века"

Тем не менее, тем не менее, в том, что РАЗДЕЛИМО - нет ни капли поэзии.
Зато другого всего полно. Зато другого всего в избытке.